Дмитрий Львович Быков

Устал постель себе стелить,
В подушку бедную скулить…
О времена, о нравы:
Все перед нами правы.

Устал стирать свои носки,
Страшиться старческой тоски,
И немощи недужной,
И помощи натужной.

Утешься, я несчастен с ней,
Как ты со мной была когда-то.
Просрочен долг, но тем ясней
И несомненнее оплата.
И я, уставши уличать,
Дежурю на подходе к дому
И отвыкаю замечать
Заметное уже любому.
Что делать! За такой режим

1.

Рядом уснуть немыслимо было. Прахом
Шли все усилия — водка, счёт, «нозепам»:
всё побеждалось его неумолчным храпом,
вечно служившим мишенью злым языкам.

Запахнет Ленинградом, и дождик покропит.
За дедовским фасадом укрылся общепит.
Возьму я вермишели, привычной и простой.
«Мы вышли из шинели», — обмолвился Толстой.

Я не плакал, цепляясь за край полыньи.
Я не плакал, барахтаясь в крошеве льда.
Я пытался выплакивать слёзы свои,
Но они не выплакивались никогда.
Где-то в самой глубокой моей глубине
Сохранялась печаль, словно в сейфе печать.

Я часто думаю: где черта,
Свинцовая, как белила,
Граница та, паляница та,
Что нас навек разделила
На тех, кто запер себя в клозет,
Где страстно ругают Запад
И любят символы в виде «зет», —
И тех, кто туда не заперт?