Мимоза

1

Мимоза невинной сияла красой,
Питал её ветер сребристой росой,
И к солнцу она обращала листы,
Чтоб ночью опять погрузиться в мечты.

В прекрасном саду пробудилась от сна,
Как Гений Любви, молодая Весна,
Траву и цветы пробудила для грёз,
Заставив забыть их про зимний мороз.

Но в поле, в саду, и в лесу, и у скал,
Никто так о нежной любви не мечтал,
Как лань молодая в полуденный зной,
С Мимозой сродняясь мечтою одной.

Раскрылся подснежник под лаской тепла,
Фиалка от вешних дождей расцвела,
И слился их запах с дыханьем весны,
Как с пеньем сливается рокот струны.

Любовью тюльпан и горчанка зажглись;
И дивный красавец, влюблённый нарцисс,
Расцвёл над ручьём и глядит на себя,
Пока не умрёт, бесконечно любя;

И ландыш, подобный Наяде лесной,
Он бледен от страсти, он любит весной;
Сквозит из листвы, как любовный привет,
Его колокольчиков трепетный свет.

Опять гиацинт возгордился собой,
Здесь белый, пурпурный, а там голубой,
Его колокольчики тихо звенят, —
Те звуки нежней, чем его аромат;

И роза как нимфа, — восставши от сна,
Роскошную грудь обнажает она,
Снимает покров свой, купаться спешит,
А воздух влюблённый к ней льнёт и дрожит;

И лилия светлую чашу взяла,
И вверх, как Вакханка, её подняла,
На ней, как звезда, загорелась роса.
И взор её глаз устремлён в небеса;

Нарядный жасмин, и анютин глазок,
И с ним туберозы душистый цветок,
Весною с концов отдалённых земли
Цветы собрались в этот сад и цвели.

Под ласковой тенью зелёных ветвей,
Под искристым светом горячих лучей,
Над гладью изменчивой, гладью речной,
Дрожали кувшинки, целуясь с волной.

И лютики пёстрой толпой собрались,
И почки цветов на ветвях налились;
А водный певучий поток трепетал,
И в тысяче разных оттенков блистал.

Дорожки средь дёрна, как змейки легли,
Извилистой лентой по саду прошли,
Сияя под лаской полдневных лучей,
Теряясь порою средь чащи ветвей.

Кустами на них маргаритки росли,
И царские кудри роскошно цвели;
И тихо роняя свои лепестки,
Пурпурные, синие вяли цветки,
И к вечеру искрились в них светляки.

Весь сад точно райской мечтой озарён;
И так, как ребёнок, стряхнувши свой сон,
С улыбкой глядит в колыбели на мать,
Которой отрадно с ним петь и играть, —

Цветы, улыбаясь, на небо глядят,
А в небе лучи золотые горят,
И ярко все блещут в полуденный час,
Как блещет при свете лучистый алмаз.

И льют, наклоняясь, они аромат,
И с шёпотом ласки друг другу дарят,
Подобно влюблённым, которым вдвоём
Так сладко, что жизнь им является сном.

И только Мимоза, Мимоза одна,
Стоит одинока, безмолвна, грустна;
Пусть глубже, чем все, она любит в тиши
Порывом невинной и чистой души, —

Увы, аромата она лишена!
И клонится нежной головкой она,
И жаждет, исполнена тайной мечты,
Того, чего нет у неё, красоты.

Ласкающий ветер на крыльях своих
Уносит гармонию звуков земных;
И венчики ярких, как звёзды, цветков
Блистают окраской своих лепестков;

И бабочек светлых живая семья,
Как полная золотом в море ладья,
Скользит над волнистою гладью травы,
Мелькает, плывёт в океане листвы;

Туманы, прильнув на мгновенье к цветам,
Уносятся в высь к голубым небесам,
Цветочный уносят с собой аромат,
Как светлые ангелы в небе скользят;

На смену им снова встают над землёй
Туманы, рождённые знойною мглой;
В них ветер слегка пролепечет на миг,
Как ночью лепечет прибрежный тростник.

Мечтает Мимоза в венце из росы,
Меж тем пролетают мгновенья, часы,
Медлительно движется вечера тень,
Как тянутся тучки в безветренный день.

И полночь с лазурных высот снизошла,
Прохлада на мир задремавший легла,
Любовь — в небесах, и покой — на земле,
Отрадней восторги в таинственной мгле.

Всех бабочек, птичек, растенья, зверьков
Баюкает море загадочных снов,
Как в сказке, волна напевает волне,
Их пенья неслышно в ночной тишине.

И только не хочет уснуть соловей, —
Ночь длится, а песня слышней и слышней,
Как будто он гимны слагает луне,
И внемлет Мимоза ему в полусне.

Она, как ребёнок, устав от мечты,
Всех прежде печально свернула листы;
В душе её сонная грёза встаёт,
Себя она ласковой мгле предаёт,
Ей ночь колыбельную песню поёт.

2

В волшебном саду, чуждом горя и зла,
Богиня, как Ева в Эдеме, была,
И так же цветы устремляли к ней взоры,
Как смотрят на Бога все звёздные хоры.

В лице её дивном была разлита
Небесных таинственных дум красота;
Сравниться не мог с ней изяществом стана
Цветок, что раскрылся на дне океана.

Всё утро, весь день и весь вечер она
Цветы оживляла, ясна и нежна;
А в сумерках падали к ней метеоры,
Сплетая блестящие искры в узоры.

Из смертных не знала она никого,
Не знала, что значит греха торжество.
Но утром, под ласкою тёплой рассвета,
Она трепетала, любовью согрета;

Как будто бы ласковый дух неземной
Слетал к ней под кровом прохлады ночной,
И днём ещё медлил, и к ней наклонялся,
Хоть в свете дневном от неё он скрывался.

Она проходила, к ней льнула трава,
К которой она прикасалась едва;
И шла она тихо, и тихо дышала,
И страсть, и восторг за собой оставляла;

Как шёпот волны средь морских тростников,
Чуть слышен был звук её лёгких шагов,
И тенью волос она тотчас стирала
Тот след, что, идя, за собой оставляла.

В волшебном саду преклонялись цветы
При виде такой неземной красоты,
И нежно следили влюблённой толпою
За этой прелестной, воздушной стопою.

Она орошала их светлой водой,
В них яркие искры блистали звездой;
И в их лепестках, с мимолётной красою,
Прозрачные капли сверкали росою.

Заботливо-нежной рукою своей
Она расправляла цветы меж ветвей,
Ей не были б дети родные милее,
Она не могла бы любить их нежнее.

Всех вредных, грызущих листки, червяков,
Всех хищных, тревожащих зелень, жучков
Она своей быстрой рукою ловила,
И в лес далеко — далеко уносила;

Для них она диких цветов нарвала,
В корзину насыпала, где их несла,
Хоть вред они жизнью своей приносили,
Но жизнь они чисто, невинно любили.

А пчёл, однодневок и всех мотыльков,
Прильнувших к душистым устам лепестков,
Она оставляла, чтоб нежно любили,
Чтоб в этом раю серафимами были.

И к кедру душистому шла на заре,
Там куколки бабочек в тёмной коре,
Меж трещин продольных, она оставляла,
В них жизнь молодая тихонько дрожала.

Была её матерью нежной — весна,
Всё лето цветы оживляла она,
И прежде, чем хмурая осень пришла
С листвой золотою, — она умерла!

3

Промчалось три дня, — все цветы тосковали
О чём, почему, они сами не знали;
Грустили и бледность была в них видна,
Как в звёздах, когда загорится луна.

А с новой зарёю — до слуха Мимозы
Коснулося пенье; в нём слышались слёзы;
За гробом вослед провожатые шли,
И плакальщиц стоны звучали вдали.

И с тихой тоской погребального пенья
Сливалося смерти немой дуновенье;
И запах холодный, тяжёлый, сырой,
Из гроба к цветам доносился порой.

И травы, обнявшись тоскливо с цветами,
Алмазными вдруг заблистали слезами;
А ветер рыданья везде разносил: —
Их вздохи он в гимн похоронный сложил.

И прежняя пышность цветов увядала,
Как труп той богини, что их оживляла;
Дух тленья в саду омрачённом витал,
И даже — кто слёз в своей жизни не знал —
И тот бы при виде его задрожал.

Подкралася осень, умчалося лето,
Туманы легли вместо жгучего света,
Хоть солнце полудня сияло порой,
Смеясь над осенней погодой сырой.

И землю остывшую розы в печали,
Как хлопьями снега, цветами устлали;
И мертвенных лилий и тусклых бельцов
Виднелись толпы́, точно ряд мертвецов.

Индийские травы с живым ароматом
Бледнели в саду, разложеньем объятом,
И с новым осенним томительным днём
Безмолвно роняли листок за листком.

Багровые, тёмные, листья сухие
Носились по ветру, как духи ночные: —
И ветер их свист меж ветвей разносил,
И ужас на зябнущих птиц наводил.

И плевелов зёрна в своей колыбели
Проснулись под ветром и вдаль полетели,
Смешались с толпа́ми осенних листов,
И гнили в объятиях мёртвых цветов.

Прибрежные травы как будто рыдали, —
Как слёзы, в ручей лепестки упадали,
Обнявшись, смешавшись в воде голубой,
Носились нестройной, унылой толпой.

Покрылися трупами листьев — аллеи,
И мёртвые свесились вниз эпомеи,
И блеск средь лазури, как призрак, исчез,
И дождь пролился с потемневших небес.

Всю осень, пока не примчались метели,
Уродливых плевелов стебли жирели;
Усеян был пятнами гнусный их рот,
Как жабы спина иль змеиный живот.

Крапива, ворсянка, с цикутой пахучей,
Волчцы, белена и репейник колючий —
Тянулись, дышали, как будто сквозь сон,
Их ядом был воздух кругом напоён.

И тут же вблизи разрастались другие,
Как будто в нарывах, как будто гнилые,
Больные растенья, — от имени их
Бежит с отвращением трепетный стих.

Стояли толпой мухоморы, поганки,
И ржавые грузди, опёнки, листвянки;
Взрастила их плесень в туманные дни,
Как вестники смерти стояли они.

Их тело кусок за куском отпадало,
И воздух дыханьем своим заражало,
И вскоре виднелись одни лишь стволы,
Сырые от влажной, удушливой мглы.

От мёртвых цветов, от осенней погоды,
В ручье, будто флёром, подернулись воды,
И шпажной травы разрасталась семья,
С корнями узлистыми, точно змея.

Сильней и сильней поднимались туманы,
Бродили и ширились их караваны,
Рождаясь с зарёй, возрастали чумой,
И ночью весь мир был окутан их тьмой.

В час полдня растения искриться стали: —
То иней и изморозь ярко блистали;
Как ядом напитаны, ветки тотчас
Мертвели от их ослепительных глаз.

И было тоскливо на сердце Мимозы,
И падали, падали светлые слёзы;
Объятые гнётом смертельной тоски,
Прижались друг к другу её лепестки.

И скоро все листья её облетели,
Внимая угрюмым напевам метели,
И сок в ней не мог уже искриться вновь,
А капал к камням, точно мёртвая кровь.

Зима, опоясана ветром холодным,
Промчалась по горным вершинам бесплодным,
И треск издавали обломки скалы,
Звенели в мороз, как звенят кандалы.

И цепью своей неземного закала
И воды и воздух она оковала,
От сводов полярных, из дальней земли,
Суровые вихри её принесли.

Последние травы под ветром дрожали,
От ужаса смерти под землю бежали,
И так же исчезли они под землёй,
Как призрак бесследный, порою ночной.

В извилистых норах уснули в морозы
Кроты под корнями умершей Мимозы,
И птицы летели на сучья, на пни,
И вдруг, налету́, замерзали они.

Теплом потянуло. На ветках снежинки
Растаяли, падая вниз, как слезинки;
И снова замёрзли в холодные дни,
И кружевом снежным повисли они.

Металася буря, сугробы вздымая,
И волком голодным в лесу завывая,
И сучья ломала в порыве своём,
Весь мир засыпая и снегом и льдом.

И снова весна, и умчались морозы;
Но нет уже больше стыдливой Мимозы;
Одни мандрагоры, цикуты, волчцы
Восстали, как в склепах встают мертвецы.

4

Знала ль Мимоза, что скрылась весна,
И что сама изменилась она,
Знала ль, что осень с зимою пришла,
Трудно сказать, — но она умерла.

Дивная Нимфа, чьим царством был сад,
Чьим дуновением был аромат,
Верно, грустила, когда не нашла
Формы, где нега стыдливо жила —

Чудная нега любви, красоты,
И неземного блаженства мечты.
Но в этом мире суровой борьбы
Горя, обмана, и страха судьбы,

В мире, где мы — только тени от сна,
Где нам познания власть не дана,
В мире, где всё — только лживый туман, —
Самая смерть есть мираж и обман.

Вечен таинственный, сказочный сад,
Вечно в нём Нимфа живит аромат,
Вечно смеются им вешние дни,
Мы изменяемся, — но не они.

Счастье, любовь, красота, — вам привет!
Нет перемены вам, смерти вам нет,
Только бессильны мы вас сохранить,
Рвём вашу тонкую, светлую нить.

Оценка: 
Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (2 оценки)

Перевод с английского. Автор: Перси Биши Шелли. Оригинальное название: The Sensitive Plant